Неточные совпадения
Господь Иисус есть Бог, Второе Лицо Пресвятой Троицы, в Нем «обитает вся полнота Божества телесно» [Кол. 2:9.]; как Бог, в абсолютности Своей Он совершенно трансцендентен миру, премирен, но вместе с тем Он есть совершенный Человек, обладающий всей полнотой тварного, мирового бытия, воистину мирочеловек, — само относительное, причем божество и человечество, таинственным и для ума непостижимым образом, соединены в Нем нераздельно и неслиянно [Это и делает понятной, насколько можно здесь
говорить о понятности, всю чудовищную для разума, прямо смеющуюся над рассудочным мышлением парадоксию церковного песнопения: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в
рай же с разбойником и на престоле сущий со Отцем и Духом, вся исполняя неописанный» (Пасхальные часы).].
Говоря о боге,
рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо ее молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет. Я брал в руки тяжелые атласные косы, обертывал ими шею себе и, не двигаясь, чутко слушал бесконечные, никогда не надоедавшие рассказы.
Про старые годы так миршенцы
говаривали, так сердцем болели по былым временам, вспоминая монастырщину и плачась
о ней, как
о потерянном
рае.
Пошла после того от одного к другому и каждому судьбу прорекала. Кого обличала, кого ублажала, кому семигранные венцы в
раю обещала, кому
о мирской суете вспоминать запрещала. «Милосердные и любовно все покрывающие обетования» — больше
говорила она. Подошла к лежавшему еще юроду и такое слово ему молвила...
Инстинкт в нравственной жизни человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от человека архаического, в нем
говорит древний ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание
о рае,
о древней свободе,
о древней силе человека,
о древней связи его с космосом,
о первобытной стихии жизни.
Не мог я к нему подойти, не мог заговорить таким языком, чтоб он хотя бы понял,
о чем я
говорю. Я стал рассказывать, что люди, которые на земле жили праведно, которые не убивали, не крали, не блудили, попадут в
рай, — там будет так хорошо, что мы себе здесь даже и представить не можем.
— Ну, что, батюшка? — сказала Онуфревна, смягчая свой голос, — что с тобой сталось? Захворал, что ли? Так и есть, захворал! Напугала же я тебя! Да нужды нет, утешься, батюшка, хоть и велики грехи твои, а благость-то божия еще больше! Только покайся, да вперед не греши. Вот и я молюсь, молюсь
о тебе и денно и нощно, а теперь и того боле стану молиться. Что тут
говорить? Уж лучше сама в
рай не попаду, да тебя отмолю!
— Да, — отвечают, — все, это наше научение от апостола Павла. Мы куда приходим, не ссоримся… это нам не подобает. Ты раб и, что делать, терпи, ибо и по апостолу Павлу, —
говорят, — рабы должны повиноваться. А ты помни, что ты христианин, и потому
о тебе нам уже хлопотать нечего, твоей душе и без нас врата в
рай уже отверзты, а эти во тьме будут, если мы их не присоединим, так мы за них должны хлопотать.
Он вплоть до ужина беспокойно и несвойственно ему вертелся на табурете, играл пальцами и непонятно
говорил о демоне,
о женщинах и Еве,
о рае и
о том, как грешили святые.
Ты, скорей
Признайся,
говори смелей,
Будь откровенен хоть со мною.
О, милый друг, зачем ты был жесток.
Ведь я ее любил, я б небесам и
раюОдной слезы ее, — когда бы мог,
Не уступил — но я тебе прощаю!
Одною,
говорите вы, любуетесь, как звездою любви на роскошном ложе неба, как обольстительною девою, которая должна украшать
рай магометов: все помыслы
о ней — соблазн, грех, бессонница, видения, бунтующие кровь вашу.
— Неблагодарная, змея! — воскликнул Юрий, —
говори, разве смертью плотят у вас за жизнь? разве на все мои ласки ты не знала другого ответа, как удар кинжала?.. боже, создатель! такая наружность и такая душа!
о если все твои ангелы похожи на нее, то какая разница между адом и
раем?.. нет! Зара, нет! это не может быть… отвечай смело: я обманулся, это сон! я болен, я безумец…
говори: чего ты хочешь?
Или начинает Серафим
о Кавказе
говорить — представит нам страну мрачную и прекрасную, место, сказке подобное, где ад и
рай обнялись, помирились и красуются, братски равные, гордые величием своим.
Он
говорил почтительно, как будто это была не та
Рая, с которой он некогда читал
о королевнах Ренцывенах и Францылях Венецианских. Только когда он указывал на старшую девочку, тоненькую, светловолосую, с большими мечтательными глазами, то голос его опять слегка дрогнул.
Тихая, аскетическая жизнь подняла так фантазию Феодора, так приучила его и созерцательности, что он целые часы проводил, мечтая то
о прелестной жизни, которая готовится праведнику в обителях
рая, то
о соделании всей земли одною паствою Христа, то погружался в созерцание бога и, долго теряясь в бесконечном, вдруг спускался на землю; и как хороша она ему казалась тогда, как ясно выражала Его и как понятно
говорило и это ветвистое дерево, и эта пернатая птица!